Yanisbil

В Я Брюсов Поэту Стихотворение

Темная какая-то история с желаньем братьев из расчета упрятать сестру в лечебницу. Распутин темным, угрозным и юродливым языком своим, нарочито безграмотным, изрекает краткие пророчества или пишет личные телеграммы высоким особам. Что за беда, что в Царскосельском лазарете — главным хирургом г-жа Гедройц, врач малосведущий и женщина малосовестная. Но это сквозит его провал темный, его глубокое — решительно ко всему — равнодушие. И вот Чулков и Булгаков дали мне понять, что тема недостаточно общественна, а Блок недостаточно замечателен и статейка моя, при новом облике журнала, не может пойти. И только однажды, на несколько месяцев, Блок выступил из тумана.

Николай Александрович Романов, человек — чуть-чуть был; бледная тень, и в я брюсов поэту стихотворение даже в приятных очертаниях.

И события делаются от этой заурядности как-то еще страшные. Это все было вместо зрелости, но отнюдь не она сама. Блок это знал и со мной о пьесе не заговаривал. А тот, с кем он говорил, незаметно польщенный брюсовским «доверием», уже начинал чувствовать себя его сообщником. Стал ли Блок «взрослым»? У него есть, как будто, новые выражения и суждения — «общие».

Чай — в электрических, тогда еще редких чайниках.

А мог он ему дать кровную связь с жизнью и ответственность. Против такого восприятия Брюсов, конечно, ничего не имел. Мы слышали, что он постоянно в автомобиле ездит на фронт с какой-то не то гражданской, не то военной организацией; или, по знакомству, с военным агентом. Но не показательно ли это приключение с первой моей статьей о Блоке, чуть ли не одной из первых о нем вообще? Он писал четыре года. День за день; наступили необыкновенно трудные роды. Раз он мне прочел (или показал) новое стихотворение Блока, где рифмовало «ниц» и «царицу». Она была лирична — тем хуже, раз в я брюсов поэту стихотворение это «статья».

В Я Брюсов Поэту Стихотворение

Об этой замечательной женщине скажу вкратце два слова. И медленно пройдя меж пьяными, Всегда без спутников, одна, Дыша духами и туманами, Она садится у окна. Высокий тенорок его, чуть-чуть тенорок молодого приказчика или московского сынка купеческого, даже шел к непомерно тонкой и гибкой фигуре. А Блок, сделавшись более понятным со всех сторон,— сделался мне ближе. Рассказывал, с хохотом, как черт его на извозчике возил, и другие случаи из своей жизни, где чертовское присутствие обнаруживалось с несомненностью. Его позднейшая пье- в я брюсов поэту стихотворение 229   са, «Роза и крест» — какая сравнительно слабая и узкая! Эта — в прозе. С Блоком мы о них почти никогда не говорили.