Yanisbil

Многое Москва захватывала глубже и переживала длительнее.

Не нравилось ее острое лицо, красивое, но злое и унылое, с тонкими поджатыми губами; не нравилась немецкая угловатая рослость. Аня — живет как рыба в воде, как птица на ветке. Ольга не отходила от него до последней минуты. Григорьева, до такой степени огорчила и пронзила меня, что показалось невозможным молчать. Ахинея старца Щетинина — безудержна, водопадна и возвышенно-отвлеченна: он брал иногда тем, что одуревал слушателей.

Связывается внешне, ибо по странной случайности Боря, который стал часто ездить в Петербург и останавливался у нас, являлся непременно в какой-нибудь знаменательный день.

Именно потому, что в тот день мы видели Брюсова человеческого и страдающего, и чувствовали близость его, и старались помочь ему, как умели, мне о свидании этом рассказывать не хочется. Но он был пронзен своей виной, смертью этой девушки. И в сожженной страстью душе, даже страстью самой страшной и ненасытной, остается способность к страданию. И с той же грубостью толпа извиняла им «ненормальность» за их «талант», за то, что они «поэты».

Черные глаза, небольшие, глубоко сидящие и сближенные у переносья.

Опять думалось: какие разные люди эти два «друга», два русские поэта, оба одного и того же поколения и, может быть, связанные одной и той же — неизвестной — судьбой. Проза очень г о л и т поэта как человека. Было неприятно, как всегда, когда слышишь о самоубийствах. Белый в это время написал поэму «Христос воскресе»,— не имевшую успеха, ибо неудачную,— однако столь ужасную по кощунству, что никакие блоковские красноармейцы в сравнение с ней идти не могли.

Указываю лишь на разность этих двух людей.

Нравилось и презрение, искусно спрятанное, строго последовательное. Притянуть «несказбнное» за уши и поставить его на землю.